На стр. ГЛАВНАЯ ................ на стр. ПСАЛМЫ

Лев РОДНОВ

8-912-460-78-85 (Ижевск)

Псалмы (эти тексты работают в различных книжках и альбомах, здесь показана их концентрированная тематическая подборочка)

ПСАЛМЫ

1. НАДЕЖДА И ВРЕМЯ

Спасибо нечаянной силе, что однажды впустила глупца в этот сад, в эту дивную сказку, в мир неведомых линий, вещественных снов, безымянных существ, — и в память его, и в огонь вожделений, и в дерзость мечтаний, и в смертный сей путь, и в обманные грезы. В безоглядной дороге дорога — твой взгляд. Кто ведет его ищущий луч, и что держит над бездной его? Бессловесный покой окружает шумящие мысли, равнодушие мира пьет маятность душ — это капелька жизни! и бессчетность мгновений! — точно влага, уходят в песок дни и годы. Дай же детям своим только то, что поднимет их в рост: и обиду, и меру труда, и азарт безрассудства. Человечность рождается там, где ошибки приводят к любви, а любовь не приводит к ошибкам.

Сад становится диким, когда пропадает садовник. Может, пьет он вино, или молится в страхе, или просто ослеп от желаний и покинул вдруг место свиданий с судьбой?! Все случается разом, да не разом дается. Так закрой же глаза и смотри… Зерна проснутся — ростки не оглянутся. В цветущем саду чужой красоты не бывает. А созреют плоды — это судьи пути твоего. Жизнь гуляет по кругу. Взгляд летит в никуда. Время — нянька: накормит и усыпит. Что же дальше-то будет, — скажите! Что же было допреж, — не видать! Как зовут тебя, славный мучитель умов и сердец беспокойных? Роковое, всесильное имя — Надежда!

Свет и тьма, простота или демон, прозренье и миф — только блики стихии вокруг, а стихия — сама тишина. Материнство ее неподвластно понятьям, совершенство ее терпит бритвенный нимб суеты. Что за чем происходит — еще не загадка. Для чего?! Вот вопрос без ответа. В мире полюса нет. Может, нет в нем и смысла? Наслаждение бликами да игра в тишину — что ж, и этого хватит, чтоб взгляд твой был прям, и чтоб сад твоей жизни умел ликовать.

Волшебство — это просто длина ожидания. Труд мечтателей делает срок ожидания кратким. Время — дождь бытия — хлещет буйно и щедро. Значит, где-то пустыня уступит, значит, чье-то зерно прорастет. Для чего? Для чего?!! Разум слаб, чтоб постичь тишину. Но в объятьях надежды, в горящем ее поцелуе он найдет то, что ищет, — свет представлений затмит, наконец, остальное. Волшебство — это счастье в конце ожидания.

Как удивительно сладко быть каплей! песчинкой! мгновением! Ни место, ни форма ничуть не важны для того, кто во всем безусловен. Счастлива этим природа, счастлив и человек, подражающий ей. Ах, человек! Беглец! Подданный царства теней, посланный в жизнь на разведку. Воин, пришедший погибнуть или добыть в беспощадном аду себя самого. Сколько сравнений! И все они — правда. Потому что нет выдумки там, где выдумкой созданы вещи. Лидеры рвутся вперед, лидеры тянут нить жизни иначе; круг бытия разрываем касательной силой, — так он становится старым, и уменьшается, словно петля. Обновления прекрасны лишь в воспоминаниях, в жизни — они прекрасны лицом своего благородства да мужества. Календарные даты, веселые тосты, обильная пища и время безделья — хороши для забвений. Надежда на случай легка, как угар фимиама. Авось и аминь — дурачкам все едино!

Любить свое время непросто. Оно неприятно, как злобный сосед в переполненном поезде. Оно — кукушонок, стремящийся вытолкнуть слабую жизнь из гнезда. И оно — твой единственный друг, который не врет: ведь надежд на вторую попытку не будет. Страх правит миром, а мир этим страхом торгует. В мгновении бытия кипит небывалая драма событий. И когда она затихнет — станет слышна симфония тишины.

2. ОНИ

Уши слышат их, но сути слов не имеют. Взор повсюду на них набредает, но проходит насквозь беспрепятственно. Память рада бы их удержать, да не может. Они опыт свой не хранят. Они душу в душе не содержат. Они любят себя изменять, изменяя себе. Тот, кто хищен из них, ищет правду средь слабых. Тот кто слаб, верит в ложь, как в спасение. Безымянным не жаль безымянных. Они праздник от праздности не отличают. Они могут гордиться паденьем и мраком, они к свету идут по приказу, они верят в вождя, как язычник в болвана. Горе силу дает им, счастье — разъединяет. Зеркала их украшены лестью и страхом. Они славят разбойников в прошлом, они завистью кормят живущего вора. Они якобы лучше других. Самомнение — солнце ослепших. Мысль убита здесь склонностью к вере. Ну а вера сидит на цепи у надежды. Они странное племя метерых детей: безутешен их крик, безоглядно веселье. Они ищут чему подражать. Подражая, теряют века. Меж детьми и отцами не пропасть, а мода. Они любят быть копией истин и знаний. Что присвоено вдруг, то им ныне — Отчизна! Им чужое — не враг. Они строят плохие дороги. Города их в грязи, а селенья в унынии. Они смертью рабов добывают рекорды. Ожидание счастья — это воздух и плоть их безделья. Старики беспокойны, как грозы. Разум смотрится в крах с наслажденьем пророка. Реки их обмелели, и земли разрыты. Они пробуют жить, но, увы, — доживают. Им бы нужен герой, обладающий чудом. Как всегда, — говорят они, — как всегда… Пре-ображение — жажда их маленьких душ, вечный внутренний зов, что сильнее инстинктов. Образа помещаются в сердце. Им бессмыслица — мать, оправданье — отец. Пре-ображаться — их дикая страсть. Они целым народом впадают в иное, в новый образ случайный, как в пьянство. Они — сонмы актеров на сцене времен. Они ролью живут, и рождаются в роли, и в роли уходят. Коротки скетчи историй их дробных! И спектакли меняются слишком уж часто. Даже нет у них собственных слов для себя. И молитва, и песня, и платье — на время, на миг. Лицедеи судьбы, подменившие культом культуру. Опираться на прожитый грех — это значит стоять на ногах. Опираться на чей-то мираж — это значит служить балагану. Они так и живут: понарошку! Их вчерашние мысли — в чулане, их прожитые чувства — в земле. Они ждут потрясений, как славы. Но они не погибнут от пуль и разврата, потому что погибель их — сцена и роль. Они — маски и грим, они куколки правил, они — речь, что нашептана званым суфлером и званым жрецом. Похвальба их сидит на плечах похвалы. Нет, не здесь за наитием следует слово. Здесь же люди спешат за привадой отравленных снов! Мотыльки обожают жить вечным мечтанием. Они строят плохие дома. Они сделали целым тюрьму и работу. Они копят заморские деньги. Они могут питаться и манной, и ядом. Призрачен мир, где фантазия — царь в голове. Они тешат своим лицедейством других. Театрален их жест, бутафорен их мир. Мода сменится вдруг, или сменится царь — декорации тотчас же пере-вернутся. О, судьба подражателей ловких! Все подвластно их быстрой игре: и бездушные вещи, и символ картонный. Они истово счастливы тем, что играют прекрасно: в Бога, в Родину, в миссию первых, в золотую историю сказок своих, в возрождение мертвых и в охоту на ведьм. Они так поэтичны! Круг игры их велик. Ценность их жизни есть время спектакля. А время их — миг! Театральность пуста без последних пределов — нарисованный бог нужен им для картинной беды, для погибели и назиданья. Кто же смотрит на них, оглашенных, кто питает их бедный талант? Возрождение — жизнь после жизни — снова прежняя роль в изменившемся мире. Кому быть кукловодом — решают не куклы. Призрак искусства хозяевам служит. Лицедеи же призраку служат! Они сводят на сцене времен всю алхимию неба с алхимией ада. Они делают взрыв — свой «особенный путь» — катастрофу как свет. Имена им даны по ролям, а дела им даны, как условность. Кто придет к ним собою самим, тот с собою покончит.

3. МЕЧТА

Только малютке дано слепо верить, что нет ничего невозможного; зрелость взывает к реальному в мире, а старость упрямо твердит, словно чует ответ: нет ничего, и не надо! Мечта, как палач: в детстве она дает человеку огромные крылья, в середине пути их безжалостно режет, а самых упрямых в финале удавшейся пытки заставляет просить о последней пощаде — покое навеки. Кто ты, ангел, зовущий на дерзость и этой же дерзостью так попрекающий нас?!

Мечта всегда была просто стремлением! В никуда, в низачем. Её усилиями зажигались и гасли звёзды, преображались пространства, плодились образы и создавались языки; мечта была всем, но ее никто не видел; она входила в каждого и наполняла собой ровно настолько, насколько он мог себе это представить. И каждый спешил дать ей свое собственное имя или имя своих желаний. Ей было всё равно — она легко становилась всем сразу. Время играло с ней, как любовник с опасностью, погибая в одном мгновении и погибая в другом, и снова погибая… И она покрыла однажды собой безмятежную землю. И проснулись огни и воды, и бегущая жизнь породила бегущих. Мечта ликовала в тех, кто посмел ликовать. Зелень и свет, зелень и свет! Движение и зук! Чувство и мысль! Симфония сфер отозвалась невиданным эхом — семенем тварей и семенем духа. Гармонией сделался хаос. Мечта не нуждалась ни в чем до тех пор, пока эхо не сделалось громким и хищным.

Кто её чувствовал, был обречён. «Жить!» — говорило зерно, просыпаясь от тьмы, устремляясь к концу по житийной дороге. «Жить!» — и молчащие, и говорящие твари сливались в одно: и убийцы, и жертвы. Мечта давала сил на всё сразу: и на жизнь, и на смерть — поровну. Поровну всем разделённым.

И тогда человек научился иному: позабыть обо всём, чтоб хотеть одного! Так мечта на земле стала бедной рабыней. Человек враз присвоил себе то, что ему никогда не принадлежало, не принадлежит, и принадлежать не будет — он вдруг стал говорить: «Я мечтаю!» Это бедная ложь. Он ведь только «хотел», а рабыня — служила. Спор с покровителем полон уступок его. Животрепещущий хаос земли превратился в тупик и бессмыслицу логиков. Чей же продолжится род? Продолжается тот, кто к продлению годен. Осенённый мечтой неисчерпаем и в смерти! Много ли скажешь о тихом? Словами вдруг жизнь опрокинется, молчанием вдруг — доказуется. Без мотива нет жизни, без мечты нет мотива. Земная рабыня забыла на время беспечный полёт… Что она шепчет в голодные души людские? Перечень прост, как услуги публичного дома.

Что случилось вдруг с нами? Посмотри, с кем ты рядом сегодня? О, ты многое сможешь понять. Рядом с холодом холод живет. Рядом с огненной силой — такая же сила. С кем же ты, человек?! Уж не голос ли собственной жадности ты нарекаешь мечтой? Даже с нею, ничтожной, сравнясь, ты — всего лишь пылинка. Непомерна рабыня в устах твоих и во взгляде. Ах, мечта! Ты — царица песчаного замка!

Ненасытны глаголы: « бывать, поиметь, посмотреть…» Даже в детях свободных «хочу» победило «могу». Это плачут крылатые грёзы. Бессловесный мотив, молитва всех высей и бездн, у которых святынь не бывает! Время-любовник состарится и утомится. Догорят все закаты, утихнут все ветры, обмелеют и высохнут реки, моргнет, исчезая, звезда. Да и было ли это? Изумляют друг друга вовек свет и тьма! Вот уж новый любовник спешит утомиться: солнца новые жечь, будоражить ветра или вздыбливать воды — исполнять небывалую прихоть: погибать, продолжаясь.

Мечта не кивает на возраст, она дарит себя временам самым разным и месту любому. Она — искушение. Она — лучшее из искушений! Что же такое есть «лучшее»? Это то, что сравнить невозможно ни с чем. Значит, лучшее — это есть тайна.

Мечта не имеет путей и желаний, но готова, как компас, подсказывать каждому. Мечта не говорит так, как умеем говорить мы, но именно она учит нас делать это. Она смотрит на мир, как слепой: обнимая всё сразу. Глазами людей она видит крупицы и зёрна. Остаётся последний вопрос: слышит ли кто воспалённую речь? Да или нет? Чтобы слова мои были трудом не напрасным и наполнены были бы сутью, я всё-таки во-ображаю: слышащих — слышат, а видящих — видят! Самообман именую я верой. Вера есть эхо, рожденное эхом.

Рабы говорят о свободе. И это однажды сбывается. Но свободе рабы не нужны. Мечта презирает мечтателей! Она безжалостна, словно огонь. Она просто любого берет, как игрушку. И серьезное чадо кричит: «Я — в игре!» В той игре бунтари поощряются, а «просители» — брошены вон. В страхе люди зовут этот дьявольский цех своей божьей Судьбой.

Воплотить мечту в жизнь означает одно: разом скормить ей себя самого. Хорошо, если дух напитается лишь одной чьей-то жизнью. Но ведь чаще бывает иначе — огненный вихрь пожирает племена и народы, эпохи и царства, идолищ и жрецов, падших ниц и взывающих к небу. Мечта ненасытна, как хищная пасть! — это чей-то сверхистребитель, гений преображений. Снизу смотреть – крылья ангела вроде б видны, сверху смотреть — крылья смерти. Пассажиров и грузы в полёт не берут.

4. ЛЮБИМАЯ

Даже если сомкнутся уста и глаза мои будут закрыты, даже если ослабнут знакомые узы и свет превратится в отсутствие плоти, то и тогда, мой единственный друг, ты – мой вдох и мой выдох, мой ангел и кнут. Я буду все чувствовать, слышать и знать. Ты – мое небо. Небо небес! Не столб атмосферы над нами и не длины ночного пространства, сорящего звездами. Небо жизни – на ниточках любящих взглядов: их нельзя отводить друг от друга ни на миг, ни на даже полмига. Те, кто жил, те, кто жив, и грядущие жизни – едины в своей ненаглядности. Это небо – работа души и ума, эхо печали и радости, страха, забот и восторга любого из нас. Высок человеческий взгляд, высоко и небо его. До наития и безмятежности, до одиночества и воспарения. Хрупок миг! Небо может упасть – стоит только мигнуть…

Я смотрю на тебя, свет мой близкий и ласковый: ты – родная росинка в дожде наших дней. Голос нашей любви – это голос детей, это – радость свершившихся планов и дел. Это – знак тишины между нами. Кто любим, тот обязан быть вечным и правым. Вечным в праве своем отвечать на любовь твою, женщина, властью и силой. Красота поселяется там, где не холодны искры в глазах, и где платой за верность никто не назначит монету. Бездна любви, из которой мы вдруг рождены, не зовет нас обратно. Потому что мы сами, скрестившие губы, новой бездною стали, продолживши путь бытия. Ты моя и я твой. Но миры воедино едва ли сольются, если нет между ними небес!

Страстью, зовом инстинктов, силой таинственной веры, надеждой и кровным родством – этим полнятся взгляды, этим связаны давность и миг. Пусть обрушится жизнь твоя в жизнь мою и родится иное мгновение – вспышка любви, создающая то, что двоих превосходит. Что разъято, то ищет друг к другу свой путь. То, что сложено, то неделимо. Как я счастлив, мой друг, быть с тобой! Целовать твои тихие руки, обнимать и баюкать твой сон, охранять наше юное племя и строить жилище. От влюбленности юноши до любви старика я дарю тебе имя свое!

Если я твой упрек, ты – терпение. Если я твоя ложь, ты – прощение. Если я твоя тьма, ты – мой свет. Наше небо прекрасно, день и ночь в нем равны, как и мы на земле. Твоя вечная нежность смиряет мой бунт. Я ищу свою дерзость – ты даешь мне дыханье на следующий шаг. Так парим мы над бездной в пути из неведомых далей в неведомый мир. И хорошо нам. И не страшно. Потому что вдвоем мы легки и крылаты. Легче времени, легче мыслей и слов.

Ах, куда мы спешим? Нити ведь могут порваться… Но нельзя не спешить! Но нельзя их порвать! Бьются птицы доверчивых чувств о великие стены рассчета. И падают, падают замертво, веруя в небо. Милая, знаем и мы: крылья нужнее, чем башни. Как остаться нам в том и в другом?! Как не разбиться и как не упасть? Я – не знаю. Научи меня, женщина, новой свободе, той, что не знает оглядок, неправых законов и яда земных компромиссов. Я склонюсь пред тобой, раболепный, как в Храме. Я тебе заплачу всем, что есть у меня. Эта плата – негромкая правда, мой шепот смущенный: «Люблю!»

5. РУССКИЙ АНГЕЛ

(письмо Отцу)

Здравствуй, Отец! Чернилами мыслей и чувств напою я перо утомлённого взгляда, чтобы составить картину работы и жизни текучей. Площадь земную разбили границы, а небо земли разделилось на много небес, и моё не высоко совсем — это русское небо, Отец. Здесь трава новых душ зелена и пышна, да не может подняться она над косою времён: косит свет её, косит тьма, пожирают чужие пришельцы. Здесь любовь и терпение могут обнять некрасивые вещи, душу дать даже злу и убогости — и тогда поднимается в высь вся крылатая грязь, чтобы славить убогость свою и нахальство слепое. В русском небе, Отец, отражения правят живыми, из зеркал вырастают когтистые лапы и хватают глаза человечьи, не зная пощад. Потерявшие право и имя свое, ищут тех, кто им даст послушание, кличку и знамя. Много демонов кормится тут изобильной печалью живущих. Нет мостов, по которым бы память могла перейти через смерть. Что же есть здесь, Отец? Только то, что присуще началам начал: внятность дней не связуется в вечную залежь. Пробуждение разума веру хоронит, пробуждённые в вере, в безумии спят. Око жизни не может стать полным, так как спорят два глаза: кто прав? Наслаждение есть, оно всюду и много его, но не выше травы его рост. Это — пища и кров, зовы плоти и ярость мгновенья. Это как у животных. Но они говорят. И язык их животен. Крепость образа жизни некрепка — переменчивы формы в нижайших к земле небесах. От случайного слова, от царского жеста зависят зима или лето в душе человека. Слишком близки друг к другу невидимый мир и мир твердый. Что же делать,Отец?! Сорняки не уходят, сад жизни дичает, а плоды, что дают исполины, поправшие власть травяную, пожирает трава, как геенна. Между небом и твердью зазор невелик — он заполнится всяким, кто спит и жуёт. Тесно здесь детям от узости клятв! Жизнь — это то, что одно, а не чаши весов. Непосильно быть целым тому, кто в искусстве своём искушен. Поднимаются странники, кренясь то вправо, то влево. Это — дерзость людей. Только в русской стране равновесие ищут, роняя весы. Это — месть малодушных. Есть ли в них красота? Есть, твердят тут и там. Будто в тихой пещере цветут небывалые жизни — без лучей, без тепла и достатка — бледные, будто б цветы… Но прекрасен ли подвиг убогих?! Красота самозванна в поспешных делах самозванцев, и голос её, как труба. И заёмна она, и смешна. Время время сменяет законно. Там, где храмы упали, пустое стоит. Править как и кому? Как забыться и в чём? Кому тяжкое слово «любовь» говорить? На пустом пустоту снова строят пустые — привидения в камень и в золото рядят. Неживые плодят неживых. В русском небе, Отец, хорошо, никого-то в нем нет, кроме птиц. Только вниз бы вовек не глядеть: по колено в грязи и в крови даже ангелы здесь! Здесь убийцы и воры на доброе имя охочи — имя жертвы к себе применяют, называются теми, кого погубили. И другие придут. И опять назовутся. Кто народ? Чья страна? Где конец? Возвеличилась сила кавычек в письме — слог читается иносказательно. Знаки правят людьми. И друг в друге позорятся те, что надеются знаками править. Зеркала тянут лапы свои. Зеркала упиваются тем, что хватают друг друга: отражения сцеплены хваткою мертвой. Всё застыло, Отец! Все застыли, Отец! Потрясенья Твои ни к чему не ведут. Потому что они подвигают живущих, а в стране зазеркалья они бесполезны — ведь власть ожидания вечна. И трава не взойдет выше краткого счастья — любить в однолетье. Ничего не прошу. Просто знай, что я знаю.

6. ПЕДАГОГИЧЕСКАЯ МОЛИТВА

Дятятко мое родное, никому тебя в обиду не дам — сам обижать буду, собственной мерою, чтобы знало ты силу пределов своих. Чтобы ласка и лесть, и угода, и слепость ликующих нянек не сделались правом на жизнь. Привыкает к преградам идущий. Поднимись, мое дитятко, выше преград и препятствий — пусть они тебе будут опорой. Утомляйся в делах на земле, чтоб не знать утомления в большем.

Ты наказ мой родительский выберешь сам, отличив назидание от наказанья. Переступишь того, кто поднял твой твердеющй взгляд от владений. И добудешь тем взглядом из долгих колодцев времен пропитанье ума. Чтоб скрестились зрачки сквозь смеженные веки.

Я толкну тебя сам, пока мал ты и слаб, чтоб, упавший, ты знал, как подняться. Чтоб ты поднял меня, когда я упаду. Обожгу твое сердце отрезанным чувством, чтобы знало оно одинокую власть над собой. Чтобы жгло и меня, когда кончится власть. Наклоню твои мысли к соблазнам и мраку, чтобы ярость души превзошла ее лень. Чтобы мог опереться на сильного сильный в бессильном краю.

Называют родителем тех, кто встречает у входа. Но велик ли поход, если был ты спеленут? Кто поможет отправиться вон?! Дитятко родное! Провожу тебя так: до иного сезона судеб, до границы, где выход опять будет вход. Не предай! — не посмей на обиду ответить обидой. Не предай! — с жизнью жизнь не встречай в унижении. Не предай! — провожай без оглядки и смерть, и любовь.

Шаг тяжел, значит, будешь ты весел от сил, что плодит восхожденье. Узок путь, значит, лезвие жажды твоей ищет плоть своих дел. Чтобы сделалось так, я лишу тебя, веточка рода, ветвей, что низки. Сок земли потечет по тому, чего нет, и где нет ничего — будет прихотей цвет. Вновь созреют земные плоды, и в бездонную тьму упадут.

Укрепляйся, дитя, тем, что мир не становится лучше, что нечист он и нет в нем надежд. Укрепляйся, дитя, чтобы собственным миром сей мир укрепить.

В честной битве — за честью победа. Но считает победой и яд свою власть. Кто отравит тебя, мой малыш? Липкий взгляд и елейные речи проклятых? Трупный яд, что сочится с горящих полей? Самолюбец? Торговец? Учитель учений? Навеянный страх? О, дитя! Пей из уст моих яд — не смертельна из уст моих мера. Пей из сердца отраву — печаль. И болей, и терзай мою душу, но успей стать сильнее коварства.

Что могу тебе дать? Руку в первой ступени твоей. Во второй — обстоятельства, опыт. Отсечение всех пуповин, наконец. Посмотри: что держало тебя — держишь ты теперь сам. Я владею тобой, мой малыш, чтобы мог овладеть ты собой. Чтобы кровная сязь отошла, превратившись в свободу и дружбу.

Милость от милостынь ты отличишь. Научишься брать и давать. Но не научишься слезно просить и подавать, прослезившись. Глупое детство плачет от боли, вечное детство — от боли за глупых. Слезы — жемчужинки скрытых надежд — сыплются с порванной нити по имени Жизнь. Пусть крепка будет нить твоих слез.

Дитятко родное! Не услышу надсады твоей — не кричи. Поднимайся само, и само огляди этот мир, и само говори, и само продолжайся. Пусть не смеют приблизиться те, кто калечит слепою заботой, кто не делает жизнь, а ее выбирает, чья душа языка не имеет.

Ты прекрасно, дитя! Оставайся таким до седин. Где от входа до выхода круг постижений, как сон… Баю-баю, малыш. Баю-баю-баю... Ты в обиду не дай свой поход — обижай себя сам, мерой собственной. Чтоб не знала душа возвращений.

7. ЗОЛОТАЯ ОБЫКНОВЕННОСТЬ

О, золотая середина, — банальность жизни, поднятая на высоту небывалого — неужели ты накренилась?! Нужен «экстрасенс для экстрасенсов». Пошатнувшимся надо б помочь вернуть утраченное — стать обыкновенными.

Вокруг — небывалый спектакль! Горазды все. Сомневающийся — говорит. Специалист — вещает. Кто-то слишком трудно «заводится» на разговор и легко «глохнет», а кто-то — наоборот. Небывалые технологии вот-вот «оцифруют» душу. Прощение долгов поставлено на удобный конвейер; грязь совести становится легкой и радостной. Так и кажется, что человечество никогда не имело собственных принципов, оно только и делало, что интерпретировало подслушанные наития, заставляло про�