Ижевская тетрадь

 

Русские мифы – 2010

 

 

          Именно так назывался международный фестиваль литераторов, посвященный памяти писателя Юрия Ильича Дружникова, прошедший в Черногории. Главный организатор этого мероприятия — Союз писателей Москвы. В качестве участника фестиваля был приглашен и творческий человек из Ижевска — Лев Роднов. Результатом интересной поездки стало предложение — собрать альманах местных авторов «Ижевская тетрадь», издать его в Москве и презентовать в Центральном Доме Литераторов, а также в Ижевске. Эта работа успешно состоялась.

 

 

Лев РОДНОВ

 

          Миф — это несуществующая реальность. Для России она традиционно и непропорционально велика в ее непредсказуемом и легко изменяемом прошлом. Это — раз. А также ненормально велика роль управляемых надежд в гипотетическом будущем. Это — два. Отчего в единственной реальности — в настоящем миге — бедновато по всем статьям реальной жизни. Это — три.

          Итак. Миф нужен, чтобы одухотворять и одухотворяться. Миф нужен, чтобы прирастать небывалым и преследовать главный ответ: во имя чего все заведено? Да — во имя! Это — главное. И чем выше «сказка», тем серьезнее ответственность. Ложь и правда — кому-то они одинаково нужны лишь для того, чтобы «сбегать» по фантомной оси времен из настоящего. Именно миф противостоит мигу! Конечно, он нужен, как строительные леса для бесконечной экспансии мыслящих и мечтающих. Миф! Именно он помогает настоящему украшаться и богатеть накопленной выдумкой, памятью. Стоп… Собственной выдумкой, или нет? Памятью любви, или памятью ненависти? От этого зависит: какими живем, какими умираем — собственными, или чьими-то? Вечные наши поводыри: «Авось!» — наперед, да «Ах!» — напоследок… Мифы в России зачастую реальнее тверди. Так, или нет? Весьма старый вопрос и весьма неразрешимый для здешних пространств и времен.

 

 

 

СЛОВА НУЖНЫ,

ЧТОБЫ ДОЙТИ ДО КРАЯ СЛОВ!

 

 

          Я не буду придерживаться фактологической манеры и репортажности в своем писании. Для изложении идей и мыслей, которыми наградила меня зарубежная поездка, более продуктивной будет «точечная» их аналитика. Почти мозаика. Чтобы каждый мог более свободно сложить из этого свое собственное представление о предмете и глубине разговора. Внутренний первоначальный посыл автора — всего лишь обретенный, в очередной раз, повод для осмысления того, что любой художник называет словами «я так вижу». Мифы и события — две взаимоперетекающие формы, игрою которых одинаково легко чаруется и небольшая чья-то судьба, и тысячелетняя эпоха. Нет ни одного объективного мифа. Все мифы субъективны. С этим и начну.

 

 

          Что есть столица? Управляющий центр, от которого исходит всяческая законодательная инициатива и в котором происходит высшая экспертная оценка результатов деятельности. Ну, допустим. В административно-географическом прочтении все понятно. А есть ли, например, Столица Жизни? Или Столица Времени? География с метафизикой совпадают крайне редко… Спонсор и участник проекта «Ижевская тетрадь», Энвиль Касимов, считает, например, Ижевск – Столицей Мира. То ли центром мироздания, то ли источником вселенской мирности… Понимай, как можешь! В традиционном понимании это одно, в тематическом другое, в метафизическом смысле – третье. Картина смыслов кардинально меняется от перемены точки зрения и масштабности наблюдений. Кто же может отважиться на сей удивительный трюк? Только поэт! Поэт — столица себя самого. Независимый, в пределе, ни от кого и ни от чего. Со своим собственным гимном и законами внутреннего мира. Со своим, как правило, царем в голове. Это и отличает поэта от не поэта (а не умение складывать рифмы, слова или краски). Поэтому собрание поэтов почти всегда — Вселенский собор. Апофеоз эгоизма внутри «царя» и демонстрируемая свобода — вне его.

 

 

          Информационная прозрачность интеллектуального поля планеты заставила девальвировать многое: авторские так называемые «права», эксклюзивность содержаний, «намоленную» приоритетность того или иного места обитания. Вот! Творческая чья-то «столица себя самого» в сочетании с новыми информационными возможностями дают фантастический шанс — стартовать в небо теперь можно из любой точки физического обитания. В виртуальном же мире (а именно он сейчас правит балом!) понятие «провинция» исчезло. Но тем активнее зашевелилась планка творческой и гражданской непозволительности — проклятого провинциализма! Свобода (а в информационном пространстве она ой как реальна!) чревата самым страшным выбором: опускаться, или подниматься?

 

 

          В связи с чем я и сделал для себя вывод-напоминание. Ничто не изменилось для путешественника по водам жизни со времен Сциллы и Харибды. С одной стороны тебя, игрока судьбы и ремесленника воображений, поджидает кичливый самообман — «провинциальная столичность», а с другой, не менее кичливый, зачастую безнадежно самовлюбленный талант и слепец, — «столичная провинциальность». Эти духовные болезни и опасности не появляются просто так. Они охотно появляются в «русской стае». Которая почему-то коллективным своим разумом и вниманием на порядки уступает единичному герою. Тоже миф. Почему живой единице приходится себя защищать от полумертвого множества? Кто кем питается? Кто кого питает? Кто кем прибывает? Почему новизна приходит на русскую землю почти всегда вопреки социальному заказу на будущее, а не благодаря ему? Почему?! В свободе похвалоизъявлений этого не разглядеть.

 

 

          Знаете, любовь и самолюбие — две великие силы, создавшие наш мир, — носят одни и те же одежды, пользуются одними и теми же словами… Апофеоз эгоизма — самоубийство. Вечная вершина любви — Путь. Два величайших мифа — Бог и Дьявол — близнецы. Как их отличить? Трудно. Но все-таки можно. Стоит присмотреться: какие высшие ценности и идеалы поднимают они над собой? Не на словах, а на деле. В поступках.

 

 

          Свободные спасаются от… свободы в своей замкнутости. Поскольку свобода — высший вид индивидуальной трудовой деятельности. Как быть? Либо трепещи крылышками, пока мелок, либо пари, коли стал велик да тяжел. Крылья не предназначены для объятий.

 

 

          Апофеоз провинциализма — зеваки. На какое-то (экскурсионное) время даже самые умные люди соглашаются стать зеваками. Отдохнуть от своих зорких глаз и чуткого ума. Пользуясь этим «выдохом» жизни, толпу туристов хозяева места гонят сквозь строй бутиков и поверхностных мимолетных «картинок» иной жизни, как сырье по конвейеру. Удивительно! На недолгие часы «выдоха» качественные вокруг меня люди соглашаются стать как бы некачественными. Я тоже пробовал... Праздное любопытство — это как алкоголь. Если в небольших дозах и не часто, то безопасно.

 

 

          Великий Пушкин: «Все мое! — сказало Злато. Все мое! — сказал Булат. Все куплю! — сказало Злато. Все возьму! — сказал Булат». Кто же богат и силен? Булат и Злато делят мир вещей. Но откуда бы ему вдруг взяться, этому «ценному» миру компьютеров и дорог, картин и книг, памятников и памяти? Из какого такого пра-богатства соткано то, что уже во плоти? И есть ли небесная «цена» этому дару? Кажется, перевернутый мир переворачивается, к счастью… Не спугнуть бы! Возможно, мы живем не просто в эпоху перемен, а куда как конфликтнее — на стыке двух одновременно действующих парадигм: альтруизма или эгоизма. Рубикон между ними вполне нагляден. Понятие «экология» стало применимо от того, что умирает под ногами, до того, что парит в шагреневой нашей вечности. Шаг, шаг, еще шажок… Для чего мы пришли? Дать или брать? Быть богатыми, или быть бедными? Богатые — кто?! Источники. Те, кто вкладывают себя, умеют это делать, находят пустое и «мостят» его собою. Они затем и пришли, чтобы дать! Богатые! Действительно Источники. Что выше булата и злата. Именно оттуда, с этой отстраненной, почти небытийной высоты озорник-Пушкин смеялся над детским рефлексом последних — хватать и глотать.

 

 

          В моем бунгало снились сны.

 

          … Будто бы вижу, что расту я цветком на поляне. А вокруг — много разных цветов. Ни один на другой ничем не похож. Ссорятся все. Каждый собственный цвет и свои лепестки лишь за «истину» держит. Год за годом проходит, за веком другой уж бежит. Скучно мне стало. Уснул я во сне. Просыпаюсь — поляну узнать не могу. Все теперь на одно представленье: и росточком с нарядом, и статью. «Кто такие?» — кричу. «На себя посмотри!» — отвечают. Посмотрел да и обмер: такой же! И не поляна вокруг меня — поле. Стал я, как все.

 

 

          … Будто бы пленочка я. Для старинного фото. Сижу в коробульке из черной бумаги, волнуюсь за тайну свою: как бы дурень какой серебро моё — пленочку, слой одноразовый — понапрасну бы к свету не кинул. Жизнь — только разик один. Как засветишься, так и проявишься. Страшно мне, чистому, в черном сидеть! Страшно мне, чуткому, черным вдруг стать на свету!

 

 

          … Будто бы змеем я стал. Не семи — двухголовым всего. С двух сторон по сердечку голов, а в середочке — тело без ног. Та, что зуб ядовитый имеет, о мудрости мастер твердить. Та, что уж, лаской всяческий яд усмиряет. Не познать в этом змее себя самого!

 

 

          Имя Бога сегодня поминают едва ли не чаще, чем «Слава КПСС». Дурно это! Что ж, Бог — имя высшего мифа землян — раздробился на множество «спектров». Каждый ранен осколочком собственным. Раненый с раненым бьются не насмерть. Мелкая вера на мелкое место пришла. Великодушия в жертве от жадного жадному — нет. Победители — судят, и любят судимыми быть. Нет, война между небом и небом, увы, не прошла; и погибших полно, и подранков, и «хор ветеранов» то в пепел уйдет, то восстанет из пепла…

          Слово Бога не выразишь знаком.

          … Будто бы можно мне видеть разбитые части и, словно, ребенку, слагать воедино раздельность, учась. Это — радуга красок, а это — созвучие ноток и слов, а это — слова и дела, и рожденье, и смерть, и созданья эфира… Всех сложу воедино! Боже, тихо-то как! Тишина — Твое Слово, Отец.

 

 

          — Эх, «взять» бы из твоей Тишины кое-что для себя... Да нужен тут большой супермен. Кто ж на это способен?

          — Чтобы донести Слово Бога до земли, нужен лишь тот, кто способен вынести его первоначальное искажение и не погибнуть. Самую сильную ложь. Нарушение Тишины.

          — И что? Есть на примете такой работничек?

          — Есть. И не один. Дьявол и его воспитанник — человек. Именно он искушал человека смыслом и бессмыслицей, опием слов и воспарением муз, войною и миром, самосозиданием и саморазрушением. Для чего? Чтобы через ЭТО смог падший человек подняться и дойти до границ Тишины. И соединить в себе самом все и вся. И коснуться, наконец,  Тишины, не владея больше ничем. И услышать в сей миг Слово Бога. Сердцем, «моторчиком» малым своим в резонанс с Тишиною войти.

          — Похоже на проповедь.

          — Любая проповедь лжива. Но хорошая проповедь подвигает сделать шаг к неизвестному.

          — А почему ты, не религиозный человек, употребляешь религиозные термины?

          — Это всего лишь «кирпичики» мифа.

 

 

          Слово «энергия» сегодня произносят весьма часто и в весьма различных контекстах. Вообще, разнообразие современных жизненных форм и скорость, с какой они взаимодействуют — вовсю «показывают» себя — настолько велика, что один и тот же «глубокий» текст, помещенный в переменную поверхностную «густоту» сегодняшнего бытия, приносит феноменальную неистощимость подразумеваний. Словно в святочный час поставлены друг перед другом гадальные зеркала и количество переотражений — неисчислимо в принципе. Гадай! Развлекайся! Однако феномен «загаданной» и «сбывшейся» подобным образом жизни — это не совсем творчество. Это — жесткое кодирование, менеджмент и сверхранняя профориентация будущего живого функционала. Поэты, шкурой чующие тревогу, льют свои персональные колокола и пытаются бить в набат. А глуховатый от сверхспешки и подслеповатый читатель-потребитель кивает, при случае: ах, как мило, какие славные колокольчики звучат где-то! По ком они бренчат? Все что-то проедают. Источник понимается как кормушка. Энергия распада очень удобна. Она сотворила детство и юность цивилизации. Не пора ли возвращать кредиты? И не только природе Земли. Но и природе Неба.

          Каким образом? Очень просто. Энергия распада — это всего лишь «спичка», поджигающая главное — энергию синтеза. Любой технарь подтвердит эту наглядную аналогию. Хотя я говорю, конечно, не о техническом синтезе, а о самом человеке. О «поджигании» его собственной «генерации», ведущей, между прочим, к свободе. Приятно, что сегодня сам человек становится универсальным и понимаемым центром не только известных антропопрактик, но и топологической точкой, концентрационной вершиной и универсальным точечным пересечением многих научных пирамид. Вершина мала по своему координатному обозначению, зато бесконечна по своей вместительности. Точь-в-точь, как фокус в линзе. Был бы свет. Да не помутнела бы прозрачная игрушка — бытие.

 

 

          Что позволяет синтез? Дать себя. Дать собой. Не быть толпой в толпе. Избыточность существования неизбежно порождает поиск: где твое место в жизни? Его нужно найди и «уложиться» туда по полному праву, так же, как каждый кирпич «знает» свое место в кладке. Наступают времена самосложений. Как неисправимый идеалист, я предвосхищаю это золотое время! А если все-таки нет твоего «места в жизни»? Так создай его! Построй из пустоты и тишины! Заплати собой. Застолби новую невидимую столицу во Вселенной!

 

 

          Действующее слово — прямая социотехнология. Причем, действующее слово — единственное слово. Имеющее в своем составе уникальный параметр — неповторимость. Только живое слово подражает живой жизни. И это всегда — единственный экземпляр. Девальвация же копируемой информации налицо. Как быть? Что сегодня некопируемо? Собственность? Текст? Продукт технологии? Может, ты сам?! А кто в этом уверен? Спасение — в движении. Нельзя сохраняться некопируемым, остановившись в поиске и развитии. Личная подвижная философия и личное подвижное мировоззрение – это «глаза» сегодняшнего личного пути в мире не личных символов. Куда глядят, туда и ноги пойдут.

 

 

          Я люблю людей. Чужой жизни в любви не бывает. Меня не поймут лишь отчужденные. Открытая вежливость тестирует мои встречи. Только хаму этот способ кажется приглашением к хамству. Мои же друзья прекрасны! Мы «читаем» друг друга, попивая утренний кофе. Мы задумчиво «читаем с листа» поэзию раннего утра, глядя в синюю морскую даль. Другой человек, любимый и открытый, — это, прежде всего, мой собственный опыт. В нем есть еще неоткрытая частичка меня самого. И наоборот. Мы читаем друг друга в подлиннике! Да, так мы читаем себя. Это — прямое переливание ценностей жизни. Бояться не стоит. Но важно, чтобы бесстрашие высоких не сочеталось с бесшабашностью безумных.

 

 

          Мы выражаем словами то, что больше самих слов. Мы выражаем музыкой то, что больше самой музыки. Значит, и собранием людей должно выражаться то, что превышает меру и возможности одного. Это — наши состояния! То самое богатство, которое невозможно засунуть в карман, или опутать контрактными обязательствами. Бесконечная щедрость существует лишь там, где времени, действительно, нет. Её невозможно присвоить. Можно лишь «присвоиться» самому. Хотя бы на миг!

 

 

          Процесс роста — картина радостная, но слишком уж медленная для того, чтобы поражать воображение того, кто привык «поражаться» горем, печалью и страхом. Разрушение, как известно, обладает непреодолимым очарованием. Голодные души поэтов слетаются к падшим. И что самое невероятное — к будущим падшим! Искусство способно прожить трагедию наперед. Переболеть будущим страхом, как прививкой от оспы. Трагедийную игру изощренного ума бумага, как говорится, стерпит. И слава Богу. Спасибо поэтам «поющим боль» наперед этой боли. Но бывает и совсем по-другому. Трагедия пишется не на бумаге. Патетика гибели, патетика жертвы, — они могут захватить власть и пленить «царя» в голове. И тогда появятся и будут в фаворе «падальщики» — поэты, поющие боль после боли…

 

  

 

 

          Пока ты, грешный, бегаешь по земле, хочется учиться. Но только едва-едва начал подпрыгивать, — уже хочется учить. С непререкаемой высоты своих подпрыгиваний. Ну-ну. Впрочем, есть хорошее правило: не смотреть вниз. Чтобы голова не кружилась зря. Альпинисты подтвердят: мир восходителей — в какой-то мере мир одиночек. Максимальная твоя самодостаточность — гарант безопасности для такой же самодостаточности твоего соседа. Это-то внятно? В природе я весьма склонен наблюдать за жизнью каких-нибудь зерен, например. За их всхожестью. За самодостаточной обособленностью каждого зерна. Что же объединяет миллиарды этих безымянных малышек? Случайность природы в природе и правила — в квазиприроде людей. К чему это я? Ах, да! К тому, что и в духовном мире все движется «путем зерна».

 

 

          Каждый не раз убеждался: никакие правила и распорядки не ведут человека к порядочности. В то время как воспитанная порядочность позволяет устойчиво существовать нравственности и внешнему порядку даже в условиях хаоса.

 

 

          Знак равенства, окончательно поставленный между понятиями «образование» и «воспитание» означает одно — приговор: смертная казнь живой порядочности через принудительное приучение к порядку. Даже мои младшие дети знают: русский царь внешнего мира — страх, а его внутренний советчик — недоверие. Но мы пока не сдаемся. Знак глобального равенства — двойная шпага! — еще не сровнял все со всем и всех со всеми.

 

 

          Ох уж этот хаос! Как мучает людей неопределенность! Особенно — хаос внутри человеческого существа. Вольноотпущенность неизбежно приводит к распущенности. Караул! А вот и долгожданное спасение, — хаос мыслей и чувств внутри легче всего погасить, отдавшись с потрохами в лоно чьих-либо правил. Ага! Вон уж и очередь из пасторов выстроилась. Молодцы. За паствой, небось, стоят.

 

 

          Какая, братцы, тема: правила! Никого-то они не отпускают. Правила в России — это тюрьма на самообслуживании. В относительно мирное время, конечно.

 

 

          Простота — почерк зрелости. Сложно о сложном плести — не велика заслуга. Ты о сложном попроще попробуй сказать. Э-э-э! Вот где талантишко-то нужен. Объять необъятное да и сжать его в горсти, как морковку по осени. Редко кому удается. Да и с текстом то же самое: показать бы все, чем сам богат, а потом — принять без оглядки все иное, на что способен!

 

 

          Как думаете: мир правильно наш стоит, или он все-таки перевернут? Мне ответ важно знать. От этого зависит, как я со своим ларчиком поступлю. С жизнью, то есть. В нормальном мире, действуем, как положено: «Ларчик просто открывался». А в перевернутом надо на чеку быть, чуть-что: «Оп-ля! Ларчик просто закрывался!» Я и людей при встречах определяю так же: прямой-перевернутый, еще перевернутый, опять прямой… Хороший образ. Я для своего какого-нибудь нового романа началом так и возьму: «Минувшую зиму я провел в закрытом ларце…» И так далее.

 

 

          Не ходи туда, где: один говорит — все слушают; один видит — остальные верят; один верит — остальные спят.

 

 

          Кризис. Разорение культур и интеллектуальных крепостей. Упадок. Ожиревшие Пегасы при барских конюшнях. Повсеместное дробление и перепроизводство «кормовых» смыслов. Мир слов и образов плотен, как перенасыщенный солевой раствор. На любую «затравку» тут же нарастает плоть произведений. Только издавать успевай! Одно и то же, одно и то же… И все по-разному! Как в калейдоскопе!

 

 

          Надеюсь дожить до того часа, когда безответственность дающего будет посрамлена ответственностью просящего.

 

 

          Психотехнологии делают человека зависимым. Невротизация личности не преследуется по закону. А жаль. Как «усыпляют» в ветеринарных лечебницах, мы знаем. А как «усыпляют» нас самих?! Душу. Разум. И тело. Всех троих. Ах! Хотелось бы придумать иное — духотехнологию! — одноразовый способ разбудить здоровье нации через личную вменяемость.

 

 

          Ну да. Добро никогда не спит. А разбудить спящего — это, считай, разбудить зло. Вот ведь какая закавыка!

 

 

          Где? Куда? С кем? Сколько? — В чересчур твердом мире цель и мечта сливаются в одно целое. Мечта теперь конкретна, как мишень, а по достижению ее, еще и нерушима, как памятник.

 

 

          Честный человек неуспешен в том, что есть сейчас. Добро, порядочность и справедливость непривлекательны. И они не должны побеждать. Так мне сказали ученики второго класса гуманитарного лицея, милые дети.

 

 

          Самоубийство и самопожертвование. Две эпохи вновь таки встретились у Рубикона. Две великих идеи сошлись внутри каждого из нас, лоб в лоб. До сих пор в этой схватке на земле побеждало самопожертвование.

 

 

          Язык первым испытал на себе проблемы глобализма. Лингвистическая оккупация — самая ранняя. Поляна разнообразных видов жизни постепенно превращалась в монокоультурное поле возделываемых стандартов. Не трудно заметить: впереди технологий и войн всегда шёл язык-победитель, который беспощадно уничтожал доверчивых и калечил слабых. Язык! Национальная «ось», на которой естественным и бесконфликтным образом держится иерархия развивающегося и крепнущего в своем самосознании рода. Любая идея мультинациональной «соборности» — это плохая идея. Коварная. В обезглавленной толпе языков обязательно возникнет доминирующая сила лидера — диктатура победителя и его «истинных» культурных ценностей. Держатель контрольного пакета акций этих самых «истин» и будет ворочать, как ему выгодно, общенародной «модой на душу» или «модой на мысли». Как думаете, кто победил во Второй мировой войне с точки зрения культурно-языковой экспансии? Правильно, англо-саксы. Все остальные победы этого (скорее всего, управляемого) мирового конфликта — гораздо мельче.

 

 

          Что и как можно противопоставить оккупационной по сути нивелировке способов для выражения высших ценностей — песен души. Разве могут быть высшие ценности одинаковыми для всех? Я хочу задать этот вопрос!

 

 

          Могу даже напророчить время творческих подвигов. Отказ авторов от тщедушного личного тщеславия и эгоизма. От общепринятой ныне страсти «продвигать себя» во имя известности любой ценой. А что взамен? Ну, например, «продвигать собою» — предоставлять свою жизнь и ремесло, пусть даже безымянно, овеществляемой пользе идей. Это не фанатизм. Это, скорее, самая замечательная в мире дорога — практикующий идеализм! Где ценою собственной творческой жизни носитель языка-оккупанта готов сохранять последний шанс на языческую не-глобальность жизни вообще; любить и удерживать над собой (именно: над собой!) цветущий живой бриллиант, абсолютную некопируемость — культуру этноса. (Для этого, конечно, придется признать превосходство произвольной жизни над схемой). Роль доминирующего языка в условиях лингвистической энтропии — стать драгоценной «оправой» для драгоценного содержания. Сильный и благородный никогда не идет первым. Он замыкает поход. Поддерживает и пестует иных, расходуя себя самого. Да, время подвигов. Подвижников.

 

 

          Смешно. Провинциал всегда мечтает «вырваться из болота». Ну, вырвался. В столицу, например. Что дальше? Дальше, как принято, — «стать лучшим в своем направлении» и «пробиться». Все эти стремления замечательны. Но, лишённые гражданственного пафоса, масштабности не личной лишь задачи, они бессмысленны. Личные до�