НА ГЛАВНУЮ или на ПРЕДЫДУЩУЮ стр.
Лев Роднов & Мария Чернавина
Время и место, или Это не кино!
Начну с философского брюзжания на тему «Антикино». Экран подобен световому тоннелю, куда улетают и не возвращаются... Так что белая тряпка с чарующими картинками, возможно, эрзац «того света», на который охотно ловятся жители света этого. А кончится и их время – сам Бог останется с носом; в его тоннель лететь будет уже некому... Предположение всего лишь. Но все-таки тревожно.
Вот присел я у экрана, казалось, на минуточку, и… Ищи теперь меня у Кощея Бессмертного! Во времени бессмертна только иллюзия. Экран дает эту возможность! Художественное оформление стремится к документальности, документальное украшает себя художественными приемами. Неодушевлённые, но овеществленные иллюзии, что существуют во времени «вечно», характеризуют мечту вещи. В отличие от жизни вечной, которая существует исключительно в настоящем, в реальности то есть, в мгновении. Бессмертие для вечной жизни – нонсенс.
Буду предельно субъективен. Поводом для написания статьи послужил случай, а именно – давний мой спор, противостояние позиции и идей, с поклонниками исключительности визуальной культуры. Не созерцательный характер кино, его агрессивно-откровенная иллюзорность, претендующая на главенство в споре с реальностью, меня всегда раздражала. Поэтому апологет слова, попавший в империю картинки, остается верен своим позициям: рисовал, рисует и будет рисовать мир смыслов – языком. Империя картинок – страсть производить несуществующее и существовать в отражениях – захватила весь обозримый мир. Уйти в отраженную жизнь просто. Как выйти обратно, в настоящее? Через остановку времени! Вот здесь-то я и практикую свои «духотехнологии».
Студентка ВГИКа, Мария, подкинула мне статью Вальтера Беньямина (1936 г.) на тему пассивной не-созерцательности кинозрителя. Вопрос: как же в созерцании, в осознанности своего активно-созидательного присутствия в настоящем, соответствовать естественной, а не потусторонней, зазеркально-экранной психологии? Ответ: нужно остановить кадр, превратить его в неподвижную для глаз картину, и только после этой принудительной меры – буквально войти в смысловой объем полотна при помощи слов, пауз, интонации, нот тишины, всего того, что составляет суть фразы «вижу смысл»... Вижу! А глаза-то закрыты! Сильнейший зрительный земной нерв тогда не мешает «видеть слухом» космическую безбрежность иных сутей.
ПСИХИАТРИЧЕСКИЙ ТЕАТР
Мне некого учить, я неграмотен до той поры, пока жив. Поэтому выработалась «учебная» привычка говорить вслух с самим собой во время работы. Остановленный кадр – фон языка. На фоне застывшего кадра (следуя законам «переключателя» нашего восприятия между мирами внешним и внутренним), монтажер действует так же, как человек, произносящий «вижу смысл»; то есть прикрывает веки – до полного внешнего затемнения, либо до частичного, зажмурившись. Это – антикино. Внешняя неподвижность обеспечивает максимальную динамику внутреннего «видения» и многовариантных его прочтений, открытий, эффекта присутствия в реальном течении времени (а не ускоренная или замедленная чарующая видео-неправда). В антикино перед экраном – не зритель, а, скорее, соавтор внутренней тишины.
НЕ-кино – не для зевак, не для смотрящих, не для экранных знатоков, не для тех, кто использует иллюзию, питающую мозг; картинка-привидение, наоборот, – для того, чтобы забыться от себя самого, от проблем, от жизни в настоящем, наконец, – как в алкоголе, или в религии. Фабрики иллюзий зарабатывают на зеваках и управляют толпами. А видящий независим от этих «фабрик» так же, как мыслящий независим от официальной пропаганды. Здоровый внутренний взгляд свободен от внешних визуальных наркотиков. В идеале, конечно. Будущее кинематографа представляется мне предельно аскетичным, предназначенным не для массового нынешнего самозабвения или потехи, а специально созданным для будущих людей, для тех, кого сегодня еще нет – действительно для видящих; глаза их поставлены, как у Гамлета: бесстрашно, честно и терапевтично сосредоточены внутрь, а внешняя атрибутика лишь способствует устойчивости этого феноменального поворота. Зачем? Чтобы человечность освещалась собственным усилием и не слепла бы от навязанных проекций.
Кино не оставляет мне шанса быть собой. Оно буквально «затопляет» меня тем, что у него есть – зрительный нерв слишком «широкополосен», велик и могуч по отношению к нерву слуховому; увиденное – отпечаток то есть, навсегда и неизменно: образ, данный мозгу в готовом виде, легко выигрывает у того, что предлагает кисть слова – сделай сам.
Экран, белая тряпка, это материальная плоскость для овеществления сна. Никто и не спорит, что экран это – сон. На любой вкус! Лучше всего продаются сны страшные. Вся цивилизация – сон. Общественные иллюзии стопроцентно модерируются при помощи технических и иных средств – возможно, это финальный наш сон, который бросил реальности вызов. Зеркало вызвало оригинал на дуэль. И – застрелило его. Победитель с немыслимой для реальности скоростью изображает: жизнь, движение, душу, поражения и победы – зеркало сегодня формирует вкусы, плодит картинку от картинки, легко и законно отбирает у реальности детей, взрослых и даже «продвинутых» стариков, создает свои собственные законы и возводит зеркальность иллюзорности в ранг наивысшего достижения, то есть попросту богоборствует.
Войти в «самозабвенный» искусственный сон очень просто и способов для этого существует и существовало великое множество. А вот теперь ещё и кино. Как бы то ни было, мир земли и людей построен силой их воображения. Но что-то произошло. Что? Воображение вышло из оправы и само стало формировать людей. Черт! Виртуальность непобедимо-мгновенна в своей зрелищности, оттого сладка и привлекательна, талантлива – туда-то и уходят живые таланты, умножая собой, укрепляя и развивая этот чертовски привлекательный мир – пребывание… не здесь. Данте за своей возлюбленной сегодня пошёл бы в новый ад – отправился в виртуальную реальность, и не факт, что смог бы вернуться сам и вывести за собой всех желающих обратно. В настоящее. В живую жизнь.
Отсутствием времени измеряется величина присутствия в настоящем. Сегодня был в театре. Театр не тиражируется, хотя и помещает многократно свое бытие в откровенную бутафорию. Театр уникален тем, что зритель и артист находятся в одном измерении. Экран же переводит в разряд бутафории вообще всю жизнь, вместе со всеми ее участниками, реальными и нереальными, в одну кучу. С этого момента – через экран – бутафорскими становятся и церкви, и политика, и образование, и ценности искусства. Честно говоря, хотелось после посещения театра найти хоть что-то в защиту экранной жизни. Не нашел. Антей, оторванный от земли, – всего лишь беспомощная гигантская кукла. Изображение, оторванное от реального присутствия в событии, – такой же поверженный гигант. Ворчу, конечно, потому что сам погребен под этим мерцающим колоссом.
А ВСЕ УЖЕ ПРОИЗОШЛО...
Интересно в остановленном кадре проявляет себя стремление угодить зрительскому восприятию – тяга добавить искусственности. А именно: на слишком долгий план постараться нанизать дополнительные клипы, сменить ракурс, внедрить панораму, поменять место съемки, сосредоточиться на деталях, поставить «закрывашки» или применить эффекты. Но вот ведь что происходит! В остановленном времени излишняя монтажерская и операторская старательность ведет к утрате естественности. Элементы искусства, призванные удержать внимание зрителя, оказывают медвежью услугу идее продуктивной терапевтической созерцательности – не помогают, а мешают выходу в настоящее. Стремление развлечь зрителя, щекотать его нервы, потрафить чувству учащенного ритма – всё это означает одно: заигрывание с… прошлым. А сверхзадача-то магическая – выйти из власти визуальной гравитации! Выход «захваченного воображения» из виртуального «не здесь» подчиняется тем же непреложным законам, что и выход из Дантовского античного ада – оглядка на то «как положено» по правилам жанра, равносильна самоубийству: оглянешься и – превратишься в соляной столб. И начнёшь, как все, соревноваться в споре: чей столб выше прочих? И – умножится через тебя чье-то эмоциональное, или профессиональное прошлое. В остановленном времени компромисс невозможен.
Соревнование за благосклонность зрительских масс предполагает умелое с ними заигрывание. Угодничество. Все кинозаконы – об этом. Или я не прав?! Искрящийся всевозможными отсветами отраженной жизни экран угождает вкусам потребителя очень умело. Настоящее, перетертое жерновами сценаристов, режиссеров и актеров до золотой пыли, вылетает с экрана в зал и проникает в глаза бывших Гамлетов… Всё и вся уже покрыты этой пылью. В столичном юридическом вузе нынешних студентов учат, показывая фантазийно-дилетантский авторский сериал «Бандитский Петербург». Свершилось.
Оглядка на кино означает полный захват. Эх, жить бы безоглядно, творить настоящее, причём, творить его в себе самом – самому. И уж только потом – вокруг творить место и время. Антикино – терапевтическое упражнение – сознательная мучительная остановка часов и спешки, напоминающее по своему воздействию сжимающие плод чресла. Остановленный мир – вполне работоспособная нить Ариадны, выводящая заблудших из экранного сна в настоящий миг – к выходу в неотраженную природу. Сжимающееся время-чресла – это роды нового мига. Нового! Парадокс: именно утроба зазеркалья, получается, вынашивает в своих недрах и порождает в финале долгожданный «настоящий новый миг». А дальше что? Зернышко бытия либо повторит старые «место и время», проснувшись, либо действительно станет новым ростком. И всё опять повторится, но уже в иной качественности – в ином месте, в ином течении часов. Фу! Не зря ворчу, есть еще надежда на…
Люди – пленники, наложившие на себя заклятие своего же разума, они находятся внутри зеркального яйца, стенки которого (пределы, правила, понятия, знания, воззрения и доступный диапазон чувствований, правящие мифы) тоже, как бдительные пограничники, отражают любую попытку пересечь обозначенные границы. Вогнутые стенки, к тому же, коварно отражают любую живую пылинку гиперболическим образом – как центр вселенной. Вещи, города, традиции, устоявшиеся формы – всё это затвердевшее отражение внутри пределов известного нам «яйца». Люди стали рабами своего воображения, своего божественного дара, который вместо любви к миру был обращен в зеркальное самолюбие. За подобные размышления студентка киновуза иронично именует меня «моралистом». Ну да, я согласен.
Экран, несомненно, более категоричен, чем книга. Как ни странно, экранизация является «дном» духа, заиливанием вольного течения образов. Тем более странно и нелепо, когда осадок примеряет на себя роль истины в последней инстанции. А ведь выйти за пределы зеркального яйца очень просто: нужно лишь прекратить смотреть на свое отражение в виде узнаваемых моделей. Виртуальная явь напоминает Медузу Горгону: в глаза ей посмотришь – окаменеешь, станешь рубить головы – вырастут миллионы новых. Как изловчиться в этой зеркальной клетке? Я бы хотел стать мимом на сцене жизни, причем, слепым мимом, который не знает, что сквозь стену пройти нельзя и потому – проходит сквозь неё, не замечая преграды.
Общение в настоящем никогда не бывает законченным и никогда не бывает предсказуемо. Оно – объемное. В отличие от «переводных картинок», повторяющихся судеб, которые от родителей передаются детям; здесь, в плоскости известного, меняется лишь расположение «узоров судьбы», но неизменным остается главный принцип: переводная картинка – источник и приемник в одном исполнении – прародители и праправнуки «исполнены» в одной плоскости.
Подобно герою Кастанеды, оказавшись по ту сторону «тряпки», во сне ты наблюдаешь, например, свои руки, – пробуждаясь «там» во вменяемое сознание, и поэтому вполне управляешь выходом обратно; то есть «обратное умение» созерцать реальность из нереального – это единственная дорога к жизни вновь. Для этого ты должен прекратить потакать своим визуальным соблазнам: моргать, любопытствовать, ахать и спорить, потрясать знаниями и мнениями, увлекаться деталями, поражать воображение, удерживать уловками ритма и вспышек «своего» зрителя, – торговать катарсисом. Да. Так мы и поступили с девушкой: в четыре руки чистили в кадре двадцать две минуты картошку, и при этом беседовали вдвоём на общую возвышенную поисковую тему. Глаз зрителя остается «голодным», не получая никакой поверхностной информации, а динамика смысловых упражнений – пожалуйста, товар лицом.
Прием «остановки времени», остановки картин мира в кадре оказался очень сильным тестирующих элементом: мертвые души (не живущие в настоящем, а существующие лишь в иллюзии овеществленных наслоений и переплетений времен) его смотреть не могут – ничего же наглядного не происходит! Пассивному потребителю визуальности требуется, если ерничать, не много: шизофренический ритм бесконечно мелькающих перед взором сильнодействующих сцен, соединенных вспышками звуковых эмоций – произвольным фантазийным сценарием. Движение ради движения в неуправляемом безумии, смысловая иллюзия, сон ради сна. Сон во сне – продается! Антикино противостоит хаосу и вседозволенности экрана. Согласные на испытание «остановкой времени», авось, улавливают иное – динамику беседы, первичность реальностей внутреннего мира, ощущают удивительное детское сопричастие длящемуся моменту – вот же он, эффект присутствия в настоящем. Испытывал антикино-аскезу на друзьях: одни засыпали от невыносимой скуки, другие, наоборот, приходили в чрезвычайное возбуждение. Это и есть опыт тестирующей видеопровокации: кто ты? – идущий в сон, или выходящий из него.
Никакой энергии не хватит, чтобы двигаться против общего течения. Требуется «нулевое» состояние. Один из друзей-философов так определил эксперимент: «Видео-йога». В империи картинки приоритет «видения словом» позволяет войти в визуальный «ад» самостоятельным, духовно живым, и что важнее всего – живым вернуться (к себе самому, хотя бы) из сталкерского путешествия в несуществующее нечто. Увы, рожденный внутри зеркала не способен ни осознать, ни остановить свою визуальную чесотку. Тест мучителен для всякого, не имеющего собственного независимого мира внутри.
ПЕРЕМЕННАЯ ОБЛАЧНОСТЬ
Большинство сегодняшних людей «подсажены на экран», как на иглу, зависят от него, подобно тому, как водолаз зависит от исправности кислородного шланга, или как электроприбор от розетки; нет искусственного визуального тока – нет и ощущения жизни. В этом легко убедиться, заглянув в любую квартиру: телевизор работает в «духовной пустыни» день и ночь, компьютер заменяет самого близкого друга. «Разделяй и властвуй!» – незримо восклицает любое из зеркал, будь то зеркальце модницы, или же зеркало могучего техно-разума. Заглянувший в амальгаму бытия, уже разделен – с самим собою… Какое раздолье для властвующих! Ханжеский этот ряд примеров и бессильное мое ворчание «здесь» можно продолжить, причем, с удовольствием правдоруба. Экран – не просто сон, в ненасытных дозах это – смерть реальности.
Экран и впрямь подобен сверхчувственному опыту, какой описывают в своих посмертных видениях люди, вернувшиеся из реанимации – их посмертный опыт «полета через световой тоннель» практически одинаков. Значит, этим же засознательным «крючком» можно воспользоваться! Возможно, это действительно «та» реальность. Возможно, это некая генная память единого волнового устройства мира, которая трансформируется в иллюзию тоннеля, когда ты лишаешься своих якорей в запруде местного времени. Аккаунты нашего персонального сознания, освободившись от правил, устремляются в эфирную бесконечность бытия. Полотно жизни – безбрежный океан, но талант смерти сжимает этот океан в каплю. Содержательно беседуя на берегу Океана, мы играем словами, как каплями…
Экран-тоннель представляет собою полный аналог страшного суда, его досрочную, приятно-безопасную репетицию: тут тебе и страшилки, и соблазн искушений, и пасторальные картины сладкого рая, и жуткая мудрость жестокого, насквозь психологичного ада, и безнадежная надежда, и самолюбивая любовь. Любая иллюзия! Любая игра деструктивного воображения, называющего себя «творчеством». Суд во сне платный. Цена услуги известна – душа. Улетевшие в здешний экран лишаются шанса на будущий путь вне времени; их «вера» штампуется в зеркале и питается сама собой – посему иные пути заказаны. Результат «жизни» перед экраном даёт нулевую смерть: неплодородную и бесполезную для эволюции; а единственный посмертный шанс присоединиться к бытию в вечном миге истлевает во времени – тоннель Бога остается пустым – всё уже давно улетело в пепельно-мерцающую тряпку. Так вот и накаркаю.
Ещё раз повторю: время и место – это здесь и сейчас, где времени нет, где все участники, пребывающие в настоящем, являются полноправными пользователями портала «остановленного мира». Борьба с зеркалом абсурдна. Скорее, это социальная работа с самим собой. Где созидательный аспект творчества – психологическая неангажированность, гипнотические приемы личного пробуждения против гипнотических приемов массового усыпления, личная дерзость, взвешенный риск не оказаться захваченным визуальным «адом» вместе со своим воображением. Это всё элементы работы «не спящего во сне».
Так вот, войти в виртуальность и выйти обратно, это и есть технология оздоровления настоящего, лечение отсутствием спешки, практика присутствия в миге (а не в морге, ха-ха!) – такие не-фильмы (настоящие «партизаны» в мире, оккупированном страстью «выглядеть»), на мой взгляд, несут в себе и впрямь терапевтический эффект. Антикино – предложение обрести некий опыт неуязвимости от визуальных соблазнов и пребывания в них в качестве «жизни». В кавычках, конечно. Любая неумеренность плоха. Сегодня люди, поодиночке и целыми народами, отравились возможностью сэлфи.
Равновесие – высшая фаза конфликта. И разрушающего, и созидающего. Как «показать» высшее равновесие разума, духа, опыта, Бога, наконец? «Горизонтальный» конфликт заложен в степенях «горизонтальной», бытовой не-свободы, замешанной на самолюбии и самовластии, где настоящее, исходная природная уравновешенность, всегда оказывается между зрителем зеркал и охранным документом – оправой бытия, табуированными пределами воплощений. И только искреннее присутствие в мировом пространстве – пропуск в любое настоящее. К сожалению, отражённая документальность в условиях тотального виртуального приоритета виртуальности и пиара становится «правдой» на один раз – бесконечный, легко генерируемый процесс, также легко воспринимаемый, где открытия даются не путем «вертикального» наития, а путем комбинаторной калейдоскопической выдумки в уже существующем культурном слое. Отраженный в отраженном – в иную реальность не верит в принципе.
Идея спасения очень проста. Спасение – это возвращение в жизнь. Выход из овеществленного плена застывшего времени. Для этого и существует духотехнология, если угодно. С кино-девушкой мы никак не можем помириться перед темой: кино! Сон! Сон! Сон! В эту пепельно-белую тряпку улетели души и разум миллиардов людей, они ушли и не вернулись, канули, словно в омут пресловутой религии, или самозабвенно и сладострастно нырнули в бутылку. Так вот, милая моя собеседница: в девятнадцать лет ты ищешь вход в этот сон, после шести десятков я ищу – выход из него.
Для кого творится кино? Для Хозяина! Тот кто заплатил деньги, тот согласен дать посреднику-сну и остальное: рост, свободу, доверие, душу… При помощи магии экрана почти любой готов стать пищей и продолжением демонической силы экрановладельца. Где золотая середина, разумный баланс между ненасытностью предложения и ненасытностью потреблебления? У меня есть фантастическое предположение, что кино с остановленном кадром – это действительно кино для людей будущих, свободных от мании самопоказа. Ролик-драйвер, не более. Семя идеи, состояния. Предложение видящему: сделай-ка «кино» сам! Разверни драйвер, вырасти анатомически-идеальный образ для себя здесь и сейчас. Время и место – это семя и почва. Слово возвращается к себе самому через «высушенную» пустыню экрана, через «зиму» не-визуальности. Воды бушующих образов не превращаются в потоп и не глушат способность языка «быть собой» – наполнять сосущую Торичеллиеву пустоту растущего человека плодородным текстом. Показное не содержит тайн. Показанное – не содержит открытий.
Готовое кино можно легко экспортировать, тиражировать, оценивать, но на него уже нельзя повлиять материально: дальнейшая судьба всего овеществленного – распад. Каким и как сегодня «напророчить» кино для будущих людей? Для тех, кого еще нет на земле. Именно эта работа является, на мой субъективно-ворчливый взгляд, самой главной: без этого идеалистического предварения будущие люди – не появятся. Обслуживать же интересы и запросы сегодняшних зрителей – это платить дань прошлому, дробить и умножать через экран прошлые качества прошлых людей; саму завихрившуюся в зеркале цивилизацию я называю Церковной Старухой – именно она «живёт» табличными оценками происходящего, взвешиванием шагов и «знанием» перечня того, как «должно быть». Мы все – хищники. Экран похищает глаза, слова похищают душу. Но выход из плена есть. Лучший будильник для этого – тишина. Я ищу возможности для создания тихого экрана.
***************************
М.Ч.
На ризе из подводных жемчугов
Из пены, слепнущей от света,
Мне снится скачущая лошадь
По весне.
Дыханием своим она круговорот творит,
Хотя о творчестве ее предназначенье свято,
Как Бог для дум и размышлений –свят:
Его судьба – являть.
И все же тело, чуть дрожа, несет планету;
И тщетно мальчик начертал,
Что та по контуру обводит солнце,
Будто мельник,
Все Лета совершая преклонения –большой Звезде,
А Зимы –пятится с застывшими слезами.
Но одна, свободна и пуглива
Скачет лошадь ,
Влекома жаждой, –мир, дыхание, удар копыт о твердь.
Вот грива –ее мысли,
Они за ней рождают ветер слов,
И ветер лижет корку снега, затягивая ранки,
Чтобы быть скорей весне.
Мне снится лошадь, и
Ее тело –прозрачный мрамор,
Вижу сердце –такое, как у нас.
Ее копыта подковал кузнец, и это тоже было непрозрачно,
Как и сердце.
Но был прозрачен мир –земля разделась.
И мальчик, растянувшись, обнял
Нагую с тайной теплотой внутри.
Это я к тебе, сонный, пришла.
Это я забрала твои мысли.
Шоколадом волос обвила
И вином напоила нечистым.
Восплаенное сердце. Разлука
Гекатомбы играет на струнах:
Вместо крови - могучее русло -
В пекло дней темнооких, безумных.
Окон лед растворю своевольный,
Чернотой перережу Ей горло,
Небом стану пред путником лунным,
Неразлучны теперь, и не больно.
Это я к тебе бешеным ветром,
Выдрать корни косматые, навзничь
Положить расстояний приметы,
Это я к тебе - режущим светом.
Я сожму твое имя меж пальцев,
Выжму букв золотые монеты
И куплю подвенечное платье
И венок из рябиновых веток.
Перламутровым инеем свято -
Осень так коронует рябину.
Пусть - разлука всю сласть раздарила,
Это я - целовала разлуку,
Это я - к тебе сном наклонилась:
Под одеялом нашла твою руку.
В глаза, как в дом, войду и - не вернусь,
И в звуке пропаду, и в слове растворюсь,
И сбудусь - в Путь.
И, снизившись в века,
Сквозь веки времени, через врата-
В глаза, в твои глаза! как в стон, восстану женским сердцем - в океан,
В руках мальчишеских найдусь, жива,
и соль на язычке его пусть защемит: божественно легка земля!
Древесный час, древесный день...
Под липой обожгу рассветным солнцем!
Шерстинкой варежки прижмусь
К щеке! Ребенком...
Любовь -
Глаза в глаза: молчание -
Сквозь тропы лет,
Через летящего в летящую -
Всегда, всегда - "Привет! "
Шов расходится, тесно в маленьком,
В твердой кожеце, так, меж ребрышек,
Сердце кается, снова просится,
Как ребеночек, в ручки к матери.
Так и просится, так и тянется,
В грудь молочную, как озябшее, -
Снег так, тающий, превращается
Из твердынь зимы в воду мягкую.
Грудь горячую - поцелуями -
Не застудит он, хоть - прощальными;
Попрощается и опять гореть
Жарким пламенем обещается.
Пух на путь летит,
Стали в валенки,
Злая мать-зима в дом врывается,
Говорит, ходи только - в валенки,
А босой к нему запрещается.
Сердце в маленьком, твердом - жмурится,
Что здесь сбудется, что не будет там?
Утром темень всё, петухи кричат,
Дерева кругом принагнулися;
Сердце бьет внутри,
Бьется в ребрышки,
За окном клюют льды воробушки.
Так и выпустишь в путь-дороженьку -
Далеко ль уйдет, до него дойдет?
Или встанет вдруг та, скиталица?
А течение подо льдом не спит,
От бессонницы вдаль уносит рыб.
Рыбки -мальчики, вы куда зимой,
Одинокие да без солнышка?
Чтобы вам любить, надо лед убить,
А расстает он, когда так лучом
Солнце сбудется,что любимая
Снова в сахар глаз - Солнца - влюбится.
Кое-что еще нашла, цитату
Театр без человека не существует, тогда как кинематографическая драма может обойтись без актеров. В кино драматическую силу могут обрести хлопнувшая дверь, лист, летящий по ветру, волны, лижущие берег. Некоторые шедевры кино используют человека лишь как аксессуар — в качестве статиста или для контрапункта с природой, являющейся воистину центральным персонажем. И если в фильмах Роберта Флаэрти «Нанук» (1922) или «Человек из Арана» (1934) сюжет строится на борьбе человека с природой, эту борьбу все же нельзя сравнить с театральным действием, ибо точкой опоры драматургического драматургического рычага служат не человек, а неодушевленные предметы. Как сказал, кажется, Жан–Поль Сартр, в театре драма исходит от актера, в кино она идет от декорации к человеку. Такая перемена направления драматических токов имеет решающее значение, ибо затрагивает самую сущность режиссуры.
«...»
Поэтому театральная драматургия по существу своему человечна ; человек — ее первопричина и объект.
А. Базен.
ПЛЕЙЛИСТ (ВРЕМЯ И МЕСТО: всего 9 роликов с "остановленным временем" - ссылка)
